Дальше
Зри в корень

Марина Лебедева

ЛОРКА. ТРИПТИХ.

1.ПРИЗРАКИ

Тенью, стремительной тенью –
С обрыва в холодное море,
Как эта звезда-наважденье
Звезда, коричная горечь.
Душить свой безумный шепот.
Чуть слышится конский топот.
Далекий всадник смеется,
Но сердце его не бьется,
Лицо его неразличимо,
И сам он прозрачнее дыма.

(Ай, Федерико Гарсия,
Смерть ли красива?)

Спят корабли у причала.
Скошены травы в поле.
А птица о воле кричала,
О счастье, исполненном боли,
О магии верного слова…
Август тридцать шестого…
И кровь на траве остыла.

(Господь, не оставь, дай силы.)

Ничто не останется вечным
Ничто навсегда не исчезнет
Бог с нами и ветер встречный
И песня, беззвучная песня

(Ай, Федерико Гарсия,
сердце - всего лишь символ.)

Все плачет конь у порога,
Все та же у сердца тревога,
Все так же, одним лишь хлебом…
Всадник взят темным небом.
Всадник затравлен печалью,
Задавлен несбывшейся далью,
Погублен несдавшейся былью,
Стал желтой цветочною пылью.
Сердце режут на части
Острые кромки свастик,
Огненных свастик в небе.
Где ты, чудная небыль?
Звучат бесконечным рондо
Беззвучное канте хондо
И плачущий встречный ветер.
Всадник – в сиреневом цвете
И голос его спокоен.
Густеет звон с колоколен,
Пустеет грудная клетка,
(Сердце – птичка на ветке.)
Пустеет и полнится криком,
(Потом зацветет гвоздика.)
Воздух сладко отравлен –
Скосили медовые травы
Да так и бросили в поле.
Воздух горек и болен,
Пропитан тяжелым солнцем,
И кажется море колодцем.
Вокруг тишина и идиллья.
Что мне Кордова, Севилья?

(Ай, Федерико Гарсия,
Что мне Россия?)

Дайте финальный свисток.
Четыре голубки нашли свой восток.

Что сталось с тем древним криком?

(Всадник – с ангельским ликом.)

2.СЧАСТЬЕ

Беспризорно мое счастье
Хриплой флейтой в поле бродит
Бесприютна моя радость
Семь ветров по свету носит
И душа моя – цыганка
Как с листа ладонь читает
Мои страхи – лисьи глазки
Со мной вместе засыпают
Мое счастье-недотрога
Спит в неведомых постелях
Мне же осень стелет простынь
Ох, надолго, видно, стелет
Ни кровинки – мое Солнце
В мутном небе дотлевает
Мое счастье смотрит грустно
И меня одолевает

3.ПЕСНЯ УХОДЯЩЕГО ЛЕТА

Долго таяла в пальцах конфета, высыхала в стакане мадера
От меня уходило Лето, словно ветреный кабальеро
Не бросая пустых упреков, я его отпустила с миром
Я наверно здесь выгляжу loco в пустоте между баром и тиром

Мне б не видеть, как там на причале танцевало с другой сеньоритой
Уводя ее в сладкие дали, мое Лето, неверный querido
Пожилая нелепая Кармен, амазонка табачных фабрик…
Спал за стойкой простуженный бармен.
Догорал обреченно фонарик.

От меня уходило Лето, волочилось за новой юбкой
Тлела в блюдце моя сигарета и светилась неоновой трубкой
Спи, guitarra, все песенки спеты
Прочь, мантилья, на волю, крылья
От меня ушло мое Лето
В темном сердце дрожит бандерилья.



Кессонная болезнь

бывает проснёшься ночью
от собственного хриплого смеха
в собственных липких объятьях
бывает почти захлебнёшься собственным соком
и чувство что лопнут вены и хлынет горлом
любовь - непотребная песня
НЕ ПЛАЧЬ! НЕ КОРМИ ИХ СОБОЮ!

бывает проснёшься ночью
чувствуя себя распоследней гранатой
последней ласточкой такого хренового лета
последним Heroвым Героем на всю округу
и стрелки часов летят сквозь тебя как стрелы
и змейка-тоска под сердце ползёт как наваха
и простыни рвёшь на бинты ломая к чертям маникюры
и давишься честным "ура" и лживым "простите"
и тонкой холодной рукой
за горло берет тошнота
НЕ ПОДДАВАЙСЯ! по крайней мере без боя

в какой бы книжке набрать умишка?
где взять полцарства купить лекарства?
любовь без причины - удел дурачины
остальное следствие
меня, стихийного бедствия
в стакане воды
делайте ваши выводы
делайте, господа
неизвестно, чем станет завтра в стакане вода



отдыхающим в славном посёлке архипо-осиповка

они здесь оставляют столько денег
их солнце прожигает жадным жалом
июль, как помешавшийся священник
кропит их лица плавленым металлом
угрюмый краб пугает их клешнею
морская соль давно им съела глазки
и местный житель грозною ступнею
обутою в большой башмак солдатский
крушит их жалкие песчаные строенья
когда бывает в скверном настроеньи
а я работаю официанткой в баре
задроченая матерь-одиночка
за прелести меня хватают даром
зато уж чаевых оставят точно
а утром старый друг с мотоциклетом
не очень трезвую меня дежурно встретит
Майн Гот, я ненавижу это лето
мон шер, Вам на бензин и сигареты
поедемте
нет сил послать Вас к чёрту
ах, лето это тяжкая работа



Настя, Настя, анестезия

Кто сказал, что ты не прекрасна,
звёздочка моя мутно-синяя?
Волки на Луну воют: "Баста!"
Ветер носит: "Анестезия"

Седце разломало на части,
словно к завтраку апельсины.
Разыгрались глупые страсти -
травка шепчет: "Анестезия".

Вдрызг подзагулявшее счастье,
то, которого не просила,
дверью в тишине скрипнет - здрасьте,
поцелует - анестезия,

разольёт в стаканы ненастье,
лужей расплеснёт некрасиво.
Пулю у виска глючит: "Власть я!"
Рухнешь замертво - анестезия,

а потом начнёшь улыбаться
и покуда есть ещё силы
людям из окна крикнешь: "Братья"
Не услышат.
Анестезия.



поездатое №44

Выплетаю из словечек паутину
На обратной стороне ж/д билета.
В Краснодаре плюс двенадцать – холодина.
В Петербурге минус пять – почти что лето.

Шесть утра. Железная дорога.
Сонный проводник. Вагон плацкартный.
Ваша киска знает очень много:
Ваша киска помнит путь обратный.

Ваша киска близко. Чайник грейте,
Снова ставьте блюдце для окурков.
Раньше Вы ловили южный ветер
В каменные сети Петербурга?

Я везу вам с юга чудную погоду,
В Вашем доме сразу станет тесно.
Я-то знаю свою кошкину породу.
Впрочем, Ваша тоже мне известна.

Прошлый город мне всё так же снится,
Разноцветный и одноэтажный,
Он ведь тоже, говорят, чуть-чуть столица,
Так любимый… и такой теперь неважный.

Прошлый город вдруг остался в прошлом.
Только сквозь модем приходят вести.
Будущий – холодный… но хороший,
Потому что там мы снова вместе.


РАДИО ОДИНОЧЕСТВО

Захлебнувшись бессмысленным шепотом
Многоточие стало пророчеством
Растекаются волны по комнатам
С вами снова –
Радио Одиночество
Никому не нужная музыка
Заполняет собой мироздание
Развлекает безумного узника
Непонятное наказание

А ведь знали
Доподлинно знали
Всё равно уходили к рассвету
Из сердец с кровью корни рвали
Отдавали бродячему ветру
Оставляли себя собою
Гордо шли, сколько было силы
Целый день готовились к бою
Ночь пришла – и всех помирила
По домам отпустила – простила
Смерть пришла – и всех уморила
Дрянь сознание расширяла
Да судьба по земле расшвыряла

Все ушли в безутешное творчество
Стынет сердце
Пустеет эфир
С нами Радио Одиночество
Наше Радио Одиночество
Только Радио Одиночество
Отчуждение сонных квартир
Только музыкой полная ночь
Беспросветная одиночь



КАТЕРИНА (из школьных сочинений)

а осень началась еще весной
ее архитектура
сгущалась в темном небе как гроза
давила мраморными пальцами глаза
и заставляла делать ложный шаг
на мачте грезил одинокий флаг
являя миру вычурность фактуры

у Катерины кроткая натура
и наглухо закрытых черных платьев
неизмеримо длинный гардероб
а по ночам она ложится в белый гроб
во сне не видеть возмутительного чтоб
и не испытывать всех нареченных братьев

ах Катерина милая сестрица
совсем некстати листья опадают
и люди отчего-то не летают
хоть как-нибудь
хотя бы так как птицы

нелепо быть пучком направленного света
мы здесь внутри и нам не вырваться наружу
подсыпав ли мышьяк в полночный кофей мужу
или сбежав в объятьях пылкого корнета

но Катерина у кого спросить совета
нет никакой любви – одно смятенье плоти
не станем пить вина
я нынче на работе
опять твоя погасла сигарета
чушь Катерина только все-таки примета

но есть же верно и у нас призванье
какое-нибудь сверхпредназначенье
пусть слабое но все же утешенье
для двух окаменевших без движенья
и без сознанья
иначе для чего все эти знаки
мы точно знаем
где зимуют мраки
флаг в руки тем кто мирно счастлив в браке
дай Бог им много лет
и каждый год крестины
а нам – мелодии застывшие в пластинки

так канут в Лету наши древние инстинкты



ЧЕТВЁРТЫЙ СОН МАРИНЫ СЕРГЕЕВНЫ

Снился Ангел, но не настоящий, а будто игрушка.
Он стоял на моём обращённом к восходу балконе
И с лицом безмятежным давил, как живую лягушку,
Бесконечное сердце в протянутой к небу ладони

(В круге света прозрачно плыл его бледный анфас.)

По предплечью сползали долгие алые капли,
Восковые крылья вздрагивали упруго.
Я подумала : «Тягостный сон».
Он подумал: «А так ли?»
Улыбнулся и вышел прочь из светлого круга.

(Круг тускнел, тускнел и вскоре совсем погас...)



Сестринский люblues

Моя сестра – easy rider без головы
Моя сестра опять остаётся в живых
Моя сестра сломя голову мчится вперёд
Моя сестра когда-нибудь всё же умрёт
Моя сестра любит пиво и блюз
С моей сестрой я всё время боюсь
Того, что я тоже стану такой
Сестра
Я решила остаться с тобой
(Ты будешь смеяться, но я осталась с тобой)

Сестра… Эта трасса ведёт в никуда
А дома свет лампочки, койка и в кране вода
Сестра, что с того, что мы видели сны про любовь?
Да мало ли мы повидали, девочка, снов?
Мы сотый раз видели это кино
Мы знаем, что дальше, нам просто смешно
Какой к чёрту праздник, но выпьем вина
Ведь у нас кроме нас больше и нет ни хрена
(Ты будешь смеяться, но вправду ведь нет ни хрена)

Ты снова звонишь мне (ты плачешь?) и просишь прийти
Засада с такси, опоздала наверно, прости
Сестра, нас имеют такие скоты
Их мысли о нас до смешного просты
А нам о них думать – и вовсе влом
Делаем ноги, сестра, посмеёмся потом

Сестра, наша жизнь - полный бред
Услышишь ты, дрянь, моё «нет»
Ведь у каждой из нас есть ангел, не втоптанный в грязь.
Сестра, ты права,
мы не стоим и цента, проснувшись с утра,
но нет таких миллионов, чтоб нас купить
Сестра…
Я с тобой.
Я люблю тебя.
Я оставлю тебе покурить.



Koshka Skifff

Блюзово мне… (c)

Блюзую.
Как то:
Личная жизнь не ладится,
Настроение – порно,
За окнами – дождь.
Коктейль сезона –
Мятные неурядицы.
С прохладцей.
Себестоимость – ломаный грош.
Грош ломается и кокетничает,
С пальцев сыпется в пол окрошкой.
Блюзую:
- Хочешь я буду твоей собачкой, крошка?
Жалкой собачкой у грязных ног?
- Да врешь, поди!
И пойду. Не смог.
Малютки давно перестали лолитами
Быть. И гумбертов к лону подманивать.
Властелин пластилиновый,
Пигмалион желаний,
Блюзуй, детка,
Сегодня ты с нами!
Это ли музыка? Нет, мУка!
Перемололась - вдыхай свой кайф.
А наутро – ломка,
А наутро – душа в синяках,
Снотворное
Или бритва в руках.
Блюзую…
Скоро пойду по улице,
Побирая капли.
Небо над микрофоном мира сутулится,
Небу позволено только – падать.
Мне бы родиться в Канзасе,
Убить шерифа, -
Я же – в троллейбусе зайцем…
Эх, лихо…
Блюзовать невозможно вместе -
Тычусь слепо в выход на крышу…
Блюз – подобие той песни,
Что на Руси стоном.
По горлу.
Не выше.



К кому-нибудь. Ангелом

Пошли мне, пожалуйста, ангела!
Пусть это будет мужчина не юных лет,
Смуглый, слегка усталый, естественно – пьяный.
Выйдет на кухню и скажет: Бейба, привет!

Обернусь негодующе: что за нахал с хрипотцою в горле
Дразнит мое второе, мое кошачее я?!
Обернусь и увижу. Слова замрут, собьются горячим комом –
Останется верить, что ангел не бьет лежачего...

Потом откровений девять с еще половиной недель,
Горечь луны, дикость иной орхидеи...
И на закате в желтое небо глядеть.
И понимать, что отныне всегда сумею

Выжить, держа утрату на уровне глаз
И не позволив любой стать слезами;
В каждом прохожем знать своего ловчего, разного;
Чуять заветную близость, но обходить стороной, низами...

Пошли мне, пожалуйста, ангела:
Женщину с жутко прокуренным голосом,
С меткою седины в смоляном волосе,
Черной вульгарной помадой и губ сладостью,
И неожиданной в немолодом теле робостью,
Переходящей в кипящую радость...

А если позволишь, я и сама им незнакомому стану.
После, когда узнаю, как упоительно падать,
Как прижиматься, как на руках дрожать и истаивать...
Пошли и меня к кому-нибудь, ангелом.



Хрустальная

Она никогда не плачет:
Ее глаза целиком из горного хрусталя,
В них попросту нет пустот для этих ненужных слез.
У нее в прошлой жизни родился улыбчивый мальчик,
Прожил три года и умер
В волчью ночь января.
Ей же пришло на ум
Раздать все игрушки окрестным чужим карапузам...
А после она приютила на сердце медузу –
С тех пор ее мысли стали горьки на вкус.

Когда она сводит веки,
Ресницы шуршат по камню
И в белых глазах колышется
Медузья прозрачная плоть.
Сухими руками беззвучно она надрывает конверт,
В который тем веком прятала
Все то, от чего не дышится:
Вот локон его, улыбка его, его же тепло...

И воздух слегка надкусив ледяными губами,
Перебирает пальцами что-то такое хрупкое
И отрешенно вдаль смотрит слепым хрусталем.
Тогда оживает медуза и, жадно мозг пожирая,
Рвет тонкие нити мира, вложив ей в черствые руки,
И в горле немом клокочет, и боль ее пьет.

Она никогда не плачет
И ни о чем не помнит.
Уже которую тысячу лет сидит у окна.
Сверкают хрустальные очи,
Седая волос корона
Прекрасна. И только медуза на сердце ее страшна.



Я - ...

Пять метров сердца – красный кумач.
Я совсем как собака. Собака я.
Позавчера в моем доме был врач,
Говорил, что болею, умру. Поплакали.

Желтые столбики прямо из слёзных жЕлез.
Я совсем как рыба. У меня нерест.
Мне вспороли брюхо, достали детку.
Я опасная рыба. Сажайте в клетку.

Я лежу на пупке – из спины торчат крылья.
Шевелю спиной – ощущенье рыбье.
За окном простор, небеса - синька.
Я опять собака, у меня линька.

Пять метров сердца – по снегу след.
Я олень, мне оленьих уже семь лет.
Я живу в упряжке, смотрю на север.
В моих генах предок жрет сладкий клевер.

Догорают чумы, я тих и светел.
Мой мохнатый запах уносит ветер.
Он плетет косицы из пота с дымом.
Я опять собака. И я так ранима...



Третья мантра дерева

Вот посмотри: эти ветки
Зеленые, что из плеча
У меня прорастают,
Тянутся в небо, где веки
Мои с криком тревожным
Носятся вспугнутой стаей.
Я рассмеялась цветами –
И деревом стала.

Вот, посмотри…

На ладонях кора затянула –
Иней на стеклах в сочельник –
Линии жизни, влечений,
Бессмертия, смерти…
Соком по венам течет
Моя новая суть и не верит
Ни в топор, ни в огонь –
Слишком много воды:
Не умру, не засохну, –
Живая, она не горит!..

Вот, посмотри…

Ходом подземным
Неслышным живут
Мои корни. Беседы
Ведут то с кротом,
Молчаливым, серьезным,
То с камешком тайным.
Случайною костью
УзнАют, как выглядит
Бедная старость…
Мир этот лаской выгладив,
Пробуют изнутри.

Вот, посмотри…

Смежив усталость,
По веткам рассевшись,
Зажмуривать веки,
Усеять цветами
Подножье.
Встречаю закат,
Выползающий неосторожно
Лиловым и красным.
Листвой покачав
Колыбельную в такт,
Готовлюсь к началу,
К ноте зари…

Вот, посмотри.



Пятая мантра дерева

Как это восхитительно – расти высоким деревом,
Любить другое дерево, с ним ветками сплетясь!..
К его листве листвой припав, дрожа прохладным телом,
Встречать угрюмость осени и провожать сентябрь...

* * *
Стою как у подножия горы,
Щекой ласкаюсь к бархату коры;
И слышу пульс: то басом в горле корня,
То звонкой жилкой в оперенье горнем.

Глаза закрыв, вести доверю снам:
Вот этой борозды упрямый шрам...
Он стал длиннее, изогнулся рыбкой –
Ты начал для меня творить улыбку.

Слетают листья, шепчут у виска –
И словно в волосы вплелась твоя рука...
Вдохнешь всей грудью, оживляя ветер, -
Он листьями опавшими ответит...

* * *
Как это восхитительно – расти высоким деревом,
Любить другое дерево, с ним пальцами сплетясь...
И с каждым днем все ближе, все тоньше наши тени –
Вот-вот взметнутся птицами и к солнцу улетят...

* * *
Я умерла, и из меня взглянули в небо ветки.
Я умерла – и вырвалась из клетки.



Грустная сторона твоей луны

Когда-то давным-давно
Меня приносил к тебе ветер:
Звенел колокольцами, шторы
На окнах качал, как люльку.
Но это – в иных столетьях:
Остались – одни разговоры
И хрип неживого винила:
лю-блю…

Отныне молчальник-штиль
Хранит твои детские сказки;
Твоя кровать с балдахином
Девственна и одинока;
Из зеркала смотрят маски;
Почтовый оброс хитином
Голубь и стал сверчком
душной ночи.

Не жми на дверной звонок:
Дворецкий и Мэри Поппинс
С последним порывом ветра
Покинули сонный дом -
И некому ставнями хлопать,
И некому встретить лето.
А впрочем, оно не придет
сюда ни за что.

Когда-то давным-давно
Твой дом был уютен и светел,
Не пахло тоской и смертью
Из красных углов…
Но время удрало с ветром,
И с ними ушли беспечность
И семь самых главных слов.
И мир. Весь.

* * *
Не жди меня больше под вечер -
Мне нечего делать здесь.



Monkey-monkey

Monkey-monkey,
Обезьянка-
Человечек,
Мой младенчик.

Сладко я тебе прошамкаю:
Всех нежнее monkey-monkey,
Всех вкуснее monkey-monkey,
Всех дороже и желанней
Зверь с любовью обезьяньей…

Мы живем одной приманкой,
Моя кроха обезьянка:
Мы обманем, нас обманут…
Бог на тропку сыплет манну:
Заблудились Ганс и Гретель –
Все склевали птицы, ветер
Все унес, нагнал тумана…
Спи, малыш мой, monkey-monkey.

На руках дрожащих сверток,
В небо смотрит горб спинной.
Мой ребенок шустр и верток
И смеется надо мной –
Я за ним не поспеваю,
Я шепчу, едва не плача:
Злая обезьяна, злая!
Возвращайся, monkey-мальчик...

Monkey-monkey,
Обезьянка-
Человечек,
Мой младенчик.

Обниму, а шерстка жестка,
Лапы цепки, зубы остры, -
Улыбается жеманно
Мой любимчик, monkey-monkey.

Ковыляли по дорогам,
Загребали пыль ногами,
Обивали сто порогов:
Привечали нас и гнали.
Из-под трепаного плата
Лик старушечий в морщинах,
Из кулечка в пять заплаток
Обезьяночка кричит.

Мой дитенок, monkey-monkey,
Доживем ли до рассвета?
Пусто в душах и в карманах –
Пустота, пустее нету.
Мой ребеночек голодный
Тянет руку: лунный сыр!
Там небесные хоромы –
Помирай и станешь сыт…

Monkey-monkey,
Обезьянка-
Человечек,
Мой младенчик.

Кто найдет нас утром ранним?
Спят старуха с обезьяной.
Сны их теплы, сны их сладки…
Дева Старость с Богом Monkey…



Спасите Анну

Cударь, пожалуйста, спасите Анну!
Она заблудилась в холодной воде.
Молиться о Вас и о ней неустанно –
И милосердный наступит день.

     Сегодня ноябрь. Мне зябко ночами.
     Вы мне подарили обрыв и молчанье.
     Еще пару строчек, и, кутаясь в шаль,
     Я молча уйду в темноту – не мешать...

Сударь, я Вас умоляю: ее – спасите!..
Там полынья, отчуждение, пропасть...
Сверху в прорехах небесный ситец –
Снизу отчаянье в полный рост и...

     Ждала возвращенья – Вы мне приснились:
     Я руку Вашу в ладонях сжала,
     Слышала голос, считавший дни, -
     Он и о нас нашептал так жалостно...

Сударь, не поздно еще: всего два шага -
Нежное слово, оклик ли, ласка взгляда...
Спасите Анну, спасите ее, пожалуйста!..
Не-по-пра-ви-мо губы горьки от яда.

     Занавес был или вечер - едва ли справлюсь,
     Жеста точней не найду... Волшебство заката:
     Солнце катилось пО небу, чернь оправы...
     Устала, забыла, – пожалуйста, не упрекайте.

Сударь, врата не закрыты, Вы вОльны выбрать:
Голос их сед, сУхи волосы, слЕпы глаза...
Анна же, верьте мне, стала чудесной рыбой:
Дышит водой и думает чудеса...
` `


Палтуз

То, что казалось

То, что казалось камнем –
Становится вдруг седым.
Полночные стройные лани
Легко – под иные бразды.
Самому бы теперь – ошейник,
Шпоры, шоры, хомут...
Что ни день, то меняется ценник.
Вот кому позапрошлое, брют?

То, что казалось целым –
Рассыпается в мелкий хлам.
Туш – чахоточным корабелам,
Злобствующим по домам.
По стылым сырым проспектам –
Бусы, цветы... Тесей
Надирается вдрызг с префектом,
И до утра – суховей.

То, что когда-то снилось –
Снится в который раз...
Среди араукарий и лилий –
Сожженная Кострома...
Скачет безглавый всадник
По сто восьмой в ночи,
И замирает маятник,
И CNN – молчит.

В 3.15 успел подумать
И даже успел попросить...
Ей пришлись в рифму – руны
И жареные караси.



* * *

Найдешь в книге старой случайной, открытой на сотой странице,
внезапное слово - и вздрогнешь... Ты бредишь. Ты бредишь. Закрой.
Но образ тот снится и снится, и звук в зябкой комнате длится -
оно - щука-рыба, жар-птица... Дрожишь под холодной водой.
А помнишь, безумны и рады - средь сонной степи - конокрады -
насмешки, подначки, бравады - во тьме, без узды, без коня,
как мухи в плену янтаря.
Орфей не вернулся. Досада.

В безлиственной маленькой роще заснули в тиши канониры.
Но ядра, но почва сырая, но жерла, подъятые к небу,
провальные черные дыры, мишени, проломы, пунктиры,
чужая изжогой квартира. Весна. Ожиданье побега.
Что в Торе твоей прочитаю, в котомке своей что нашарю -
туда же, опять - к зодиаку, все пылью на темном стекле.
Но, если случится беде,
позволь, я ее прикарманю.

В кровать. А проснуться - быть мудрым, и тотчас - вперед, на зарядку,
и с энтузазизмом - в работу, и месячный план - за неделю!
.. Бежать и бежать без оглядки. Загадки, разгадки, загадки.
Черкаешь в помятой тетрадке. Ох, дурень, ты все же, Емеля.
Смикитил - с осьмины полтину, куда там Хадже Насредину.
Растягивай дальше резину. Он близок, тот омут, тот край.
Покуда летишь, вспоминай -
отцу, вроде, духу и сыну...



на ступеньках

за дверью - чуть дальще твоих суеверий
тринадцатый окурок в консервной банке
обещание тьмы - вне границ страха
на безлунье бьется в окно thalassa
вымывая антропоморфность, рассыпав гранки
снов по бетону лестничных прерий

ни птиц, ни соседей - шепчут на ухо стены
мистерию превращений пустоты в пепел Клааса
один за троих - черное зелье - ведите
лед - рубин - уголь - время в зените
Скегуль снижайся, послужишь вместо Пегаса
паладину подъездному в поисках пропавшей геенны

последний трамвай, громыхая, вернется к нам с запада
это ремиссия - корда затянута туго
какую не вытяни карту - чисто, глухо
как в танке, к старухе стучится проруха
в колодцах зрачков колышется тень суккуба
сту-чи-сту-ЧИ СТУЧИ-СТУЧИ-СТУЧИ - бестолку - заперто.



У ратуши

Не поворачиваясь, незаметно шоколадку сунуть в карман,
Пакетик пивных орешков, иногда яблоко или банан...
А после, у ратуши сидя с кружечкой черной бурды,
Смотреть, как открываются двери, выходят люди,
Привозят в киоски газеты, оклеивают рекламой столбы...
Чувствовать себя мухой, попавшейся. Не в янтарь, но в студень.

Голуби оккупируют площадь, хочется стать котом,
Бешеным, злющим, российским!.. Устраивается под зонтом
Художник Водкин (Орехов Пашка), кисти достает, мольберт...
Прикрывает рукой глаза, сосредотачивается.. А вокруг звенит
Влажный вальяжный воздух.. Пытаюсь представить вид,
Что открывается из-под тяжелой портьеры синего цвета третьего этажа дома постройки XVIII века на углу Вози и Кроберт,

Где второй год живет в изгнании зеленоглазая королева эльфов,
Та, о которой еще до нашей эры возвещал оракул в Дельфах,
Дарующая мгновения, что дальше взгляда вашего, дольше памяти...
(На завтрак – яйцо с ветчиной, дольками томата и сыром,
На обед – приглашения – два министра, три принца, четыре эмира)
Отверзнется бездна, сверкание изумруда и золота, и вы – утопаете...

Когда смеется, кончики ушей ее едва заметно дрожат,
Отражения древних неведомых кладов вспыхивают в глазах...
«Еще три хода!» - восклицают за соседним столиком – «И – мат!!»
Скрюченные пальцы двигают королеву по диагонали.. Кнопка щелкает на часах.
«Сегодня я буду играть для нее, и, значит, ладушки, значится, все – ништяк» -
Говорю про себя, доставая из сумки гармошку и, с цветком серебряным, шапокляк.



Если

Если, садясь у «Парка культуры», доезжаешь до Сен-Лазара,
может вдруг показаться, что никогда не покидал пределов театра или кинозала,
но повязанный на ветке каштана твой голубой платок,
отменяющий возможность другого неба –
невесомый, трепещущий знак – ты была, и небыль
рассеивается под колесами тормозящего у бордюра авто,
откуда вылезает Пашка, здороваемся и едем искать
перчатку на столике, чулок на магнолии, на скамейке – тетрадь...
хотя я знаю, где ты, и у меня даже есть ключи,
что дала мне мадам Залевская,
(в свое время танцовщица довольно известная)
от дома, где у входа акация старая, и по забору вьются плющи...

Вот останавливаемся, и можно уже в retroviseur
видеть двух голубей у кружев розовых воркующих на карнизе,
и по лестнице, поднимаясь (скрипящей, согласно воз...рас...ту...)
я чувствую легкий запах свежей смородины,
душицы и чуть ментола вроде бы...
поднимаюсь медленно-медленно, плавно... et tu?
заснув, разжимаешь свой кулачок...– и падает, падает голубая бусина –
я – вижу, тянусь, но тянусь слишком долго, будто меня контузило... –
падает, катится по полу, по ступенькам...
по ступенькам вверх станции метро «Пролетарская»,
где у входа: налево – порно, направо – Казанская...
Тонкое время извивается и, укусив, ускользает быстрой серебряной змейкой...



Вот-вот

Вот-вот вырвется, разорвется враз, напрочь, вдрызг!.. –
Чувствуешь – на самых кончиках пальцев тепло его? –
Мягкого, шепчущего, бережного, домашнего.
Как шли за ним сонмы звезд, детей, крыс –
Помнишь?
Как бились на пирсе, шипя, страшные волны?
И глаза его были чернее волоса,
И ветер, сметавший все на пути, был его голосом –
Бархатным, влажным – по шее, по мочке уха –
Туда, где комочком, последней жалостной точкой дрожала, металась горюха...
Не удержать. Жжет.
Выживает, выжимает из пустоты каплей холодного пота...
Не колечком, хоть бы шалью – на плечи?.. Вороном, волком. Verboten.
Свинцово-соленый лед.
Но вот же! – вот тут кружат четыре... нет – три секунды... –
Спасешь. Спасешься и будешь жить... четыре, нет – две секунды –
Легкие, словно взмах ресниц его...
В узелок связать, поменять это чертово веретено!..
.. Дня через три кто-то придет привести в порядок клумбы.
Узнаешь ли – подтяжки беса сквозь радугу,
Сквозь сетку серебряных скачущих брызг?
Прохожий взглянет, вздрогнет и поспешит, досадуя,
Что садовник горбат, кривоног и плюс – абсолютно лыс.



Вблизи Камакуры

Полночь.

Серебро веток
Проникает в ладони -
Кажется сейчас
Замрет последним мигом
Полуночное время.

.....................

На закате.

Закат молчалив.
Серенькой быстрой мышкой
спешит в норку день.
Сова открыла глаза.
Неслышно падает лист.

......................

Под мостом.

Под мостом темно.
Пронизывает ветер.
Каждый шаг – в лужу.
По краю мрака – звезды.
Для их света – долог путь.

......................

Вчерашние фиалки.

Упал горшочек.
Весь подоконник в земле.
Вчера расцвели
Две фиалки под солнцем...
Только просинью в пепле.

......................

На ладони.

Бабочки зимой -
Подставь ладонь - слетятся.
Не так пугливы.
Исчезнут тихо в тепле
бесприютные слёзы.

......................

Рядом.

Фонарик зажгу
знаю - вдруг я появлюсь -
чаем согреешь
лунные блики в складках
одежды твоей... покой

......................

На чистом листе.

Листок пока чист,
но уже расступились
своды... шепоток...
смотрю в окно. тихий снег.
весна далеко... вот так.

.....................

Холодно.

Когда же рассвет?
Сижу подле жаровни
всю долгую ночь
и не могу согреться...
Блеснул первый луч - замер.

.....................

В долине.

Полночь стекает
с остывающих склонов,
покачивая
в тихой лунной купели
деревню Тамагава.

.....................

Оступился...

Оступился в снег
Полны ботинки мои
Зимнего хлада
Не так ли сердцем своим
Ощущаешь чужое...

....................

На тропинке.

Ласковый ветер.
Через Сидэ-но яма
вьется тропинка...
Над долиной как будто
тонкий дымок, чуть видный...

....................

Снегопад.

Прилегла звезда
на мягкое облако
чуть повернулась...
гнется все ниже ветка
под пушистым покровом

....................

***

Все ощутимей
на ветке тяжесть листа.
Насквозь ветерок.
Время длится вне года.
И ты... - слово - любое...



Перегон

В сырь и синь упираясь горячечным лбом
В сотни верст от прокисших желаю и буду
Перегон – от любви до любви, горизонты полны молоком
Если я не сгорю, если я не растрачу по злобным местам
Всю с грехом пополам звенящую тощую ссуду...
Слышь, дружок, давай-ка еще по сто грамм...

Наудачу, вслепую веди, о, всевидящий крот
Городить выгораживать выговаривать вынести выйти
В опустевший придел, в огород, в хоровод, мне бы брод...
Набухает сирень, сиречь язык от вранья распухает
Перепрыгнуть костер не хватает дыханья, разбега и прыти
На последние, втемную, черт с тобою, играем.

Вне тетради, холста, мимо красок, чернил, вне пюпитра
Невозможно остаться зябким вечером наедине
Кто-то щерится там, в темноте – непонятный настойчивый хитрый
Образуется вот... Но на стыках легко различишь -
Вот и все вот и все...
                         мелкой рыбкою на глубине
Прошмыгнет осторожное золото,
Избежав наковальни и молота
Соскользнув с остывающих крыш.



* * *

тут вторую неделю дождь
и стучит и стучит и кроме -
про-па-дешь про-па-дешь про-падешь -
ничего - пойду открою -
окатило прохладной волной -
и пропал - понесло закружило
в твой горячечный зной
то ли в свой - ледяной
ломкий бред
солнца нет смысла нет
и всевышний как пьяный сапожник
различает едва силуэт
в тусклом зеркале - чья ж это рожа?..
тошнота и болит голова
грязь и брызги и мутное небо
за подкладкой лихие слова...
где-то были кажись... затерялись опять в крошках хлеба



Naftalin

ДОЖДЬ

Я знал с утра, что будет дождь,
И, что не внять рассудку мне бы:
Водой беременное небо
Кричало мне - ты не придешь!

Ты не придешь, и, тем дыша
Я шел промокший и на взводе.
И дело, в общем, не в погоде,
Когда простужена душа.

Пустой автобусный причал –
Начало нового маршрута.
И я, все цифры перепутав,
Куда-то, на ночь глядя, мчал.

Чтоб вдалеке от шумных трасс,
Забыв и адрес свой и имя,
В обнимку с песнями своими
Скитаться с ночи до утра.

Я, заглушить пытаясь боль,
Глотал из горлышка отраву,
Читая уличным шалавам
Стихи Вийона и Рэмбо.

И боль ушла водой в песок,
И ночь прошла, сменилась дата,
А дождь все шел за мной куда-то
Большим, бездомным, мокрым псом.


РЕГГИ(Дым отечества)

На осеннем ветру догораю не спетою строчкой.
Неприкаянным псом волокусь вдоль пустого шоссе.
Мне мерещится теплая ночь в апельсиновой роще,
Кингстон-таун вдали и прибой на песчаной косе.

Я пытаюсь вдали разглядеть берег мутной печали,
Но в России печаль достигает границы страны.
Дым отечества ест мне глаза безпонтовою шмалью,
И слова моих песен давно никому не нужны.

Мой красивый нездешний мотив тоже людям не нужен.
Неуютные избы с тоскою мне смотрят во след.
Я обломки своих кораблей утоплю в грязной луже.
Я чужой средь своих и чужих, я один на земле.

Джа не дал мне тепла, видно мачеха белому Раста.
Из окна, как помои плеснули дешевый мотив.
Мужики в телогрейках считают меня педерастом,
А братва полагает, что я должен им заплатить.

Только, что с меня взять – лишь гитара да старые кеды.
Гонит дальше меня перекрестный огонь этих глаз.
Ветер грубой холодной рукой треплет мокрые дрэды,
Мне б немного тепла, только каплю, но прямо сейчас.

Мент спросил у меня документ, от него пахнет водкой.
Пристрелить бы "шерифа", но это уже через край.
У ларька, прозевав кошелек, плачет толстая тетка.
Проходя, я скажу ей негромко: «No woman, no cry»



Блюз Для Черной Кошки

ночь крадётся на крышу
черною кошкой.
минус тридцать.
мысли – серые мыши
мечутся, пытаясь скрыться
ночь же неумолима
создаю завесу из дыма
мимо
молчишь
все же
если спросишь, о чём я
из людей я люблю только кошек
особенно чёрных
особенно этой ночью
особенно прошлым летом
особенно одну
очень
впрочем
опять я об этом
я ведь хотел о главном
о том, что на Солнце тоже
имеются черные пятна
я думаю, что это кошки
ну, ладно
наверное, я спятил
и, кажется, давно, кстати
у меня появились когти
острые, как кинжалы,
безжалостные, как слово
пробую на себе, вот ведь
капелька побежала
повисла на струне, словно
дождинка на проводах летом
только, она красного цвета
опасаясь рассвета
ночь крадется на крышу
мысли серые мыши
не уходи, слышишь
из моего бреда



BODUN-BLUES

Пустые надежды рассыпались в пыль.
Кончилось лето, и кофе остыл.
Я на диване, а там за окном
То дождь со снегом, то снег с дождем.
Я на погоду ни капли не злюсь:
Кончилось лето, пускай – продолжается блюз!

А башка гудит как пустое ведро.
Зачем Бог придумал похмельный синдром!?
Но, странное дело – цела голова,
А в ней рок’н’ролл номер сто сорок два.
Я не повешусь и не застрелюсь:
Кончился кайф, не беда – продолжается блюз!

И как ни крути, а наступит зима,
Но это не повод сходить с ума.
И даже не повод лежать и скулить,
Гораздо страшнее, что нет закурить.
Если не сдохну, то снова напьюсь.
Кончились деньги, пустяк – продолжается блюз!

А кончится блюз – наступит джаз.
Какое мне дело до всех до вас!
И меня, в общем, нет, и черт со мной!
Меня порешили вчера у пивной.
А я встречи с Богом уже не боюсь:
Кончилась жизнь, ерунда – продолжается блюз!



НОЧЬ СИРЕНЕВЫХ ДОРОГ

Ночь сиреневых дорог
Вновь войдет ко мне без стука
И прохладной звездной мукой
Будет ластиться у ног.

Я шагну через порог.
Надо мною сны повисли
И мои читает мысли
Ночь сиреневых дорог.

Эта ночь подарит мне
Фиолетовую вьюгу.
Буду я скользить упруго
По неоновой лыжне.

И застыв на вираже,
Задыхаясь от веселья
Отмечаю новоселье
На последнем этаже.

Станет каплями воды
Облаков густая пена.
Я сыграю на антеннах
Блюз сиреневой звезды.

Но всему приходит срок,
Даже легким и крылатым
И опять уйдет куда-то
Ночь сиреневых дорог.



GREYHOUND (памяти Любви и Чарли Паркера)

«Серая гончая»
Уносит тебя от меня по пустому шоссе.
Этою ночью я
Буду смотреть сквозь стакан… Авеню номер семь…
К чёрту все строчки и
К чёрту «Свободу», и Город её, и Гудзон!
Все многоточия…
Все запятые, созвучия! К дьяволу сон!
К чёрту все прочее!
Чарли по прозвищу «Птица» струится в ночи.
Сделай погромче!
Это душа моя раненной птицей кричит!
«Серая гончая»
В эти минуты утюжит собой Иллинойс.
Я на обочине
Бледною тенью с мольбою в глазах своих: -Брось!
Брось, ты мне очень…
Ты мне как воздух, а все остальное туман.
Вижу воочию
Бред, как Чикаго смывает дождем в Мичиган.
Порваны в клочья
Судьбы и рифмы, рассудок, часы, календарь…
«Серая гончая»!
Будь же ты проклята – вечно голодная тварь!



КОДА(Страсти по Владимиру)

Холодно… Взгляд мой сожрала тьма.
Кровь загустела в венах.
Кто мне скажет: это зима
Или её измена?
Мозг взорвать на клочки грозя,
Адской машиной тикает
Мысль, трезвая донельзя
И донельзя же дикая.
Дуло думает: дунуть ли?
Дулею пальцы сложены
На рукоятке. Растут нули,
На бесконечность умноженные.
Хватит мусолить – вот и черта!
Слышишь меня, сын плотника?
Ведь, не поняли ни черта
Эти, твои угодники!
К чёрту теплую размазню!
Аплодисменты, зритель!
Дерзостью небеса дразню:
Что смотрите – раздавите!
Гнев ваш праведный, где он, где?
Испепелите?! Куда вам!
Всё-то у Вас не как у людей -
Мудрствуете лукаво.
Слышу, шипит костлявая блядь
Ржавой косою брякая:
Мордой не вышел, мол, вечности для.
Лезут тут в вечность всякие.
Ангел Кольт с воронёной трубой
Грянет безумную коду.
Всё, ухожу, закройте за мной.
Свобода!

Всё, позади полусгнивший мост,
Двину дорогой млечной.
Черною шалью с блестками звёзд
Плечи укроет вечность.



Мне хотелось войти в этот век налегке...

Мне хотелось войти в этот век налегке.
Не тащить в новый дом ворох старого хлама.
Не забыв одного - отраженных в реке,
Золотых куполов белоснежного храма

Мне хотелось на дне первозданной глуши
Говорливый ручей, словно музыку слушать.
Скинуть рубище с плеч, и все камни с души,
И прохладной водой вымыть тело и душу

Только в мутной реке отражения нет.
Не смывается с рук кровь погубленных братьев.
Да и нужен ли храм, где две тысячи лет
Равнодушный Иуда целует распятье…



* * *

Я пропадал годами, не помню где,
сеял добро, а после жалел об этом,
Часто залазил в дебри – искал людей.
Неоднократно видел конец света.
Сорил деньгами, молился на медный пятак,
ждал известий, а от кого – неизвестно,
долго сидел…за партой и просто так,
пьяную музу считая своей невестой.
Дюжину жизней съедал за один присест,
укрывшись небом, под голову клал горы,
пил по пятницам, пятниц бывало семь,
шел под дождем, кутаясь в куцый ворот.
Жаждал любви, боготворил разврат,
хрипло скулил о нежности, чуть не плача,
как человек порядочный, был женат,
и, чтО характерно, почти всякий раз удачно.
Пил даже воду, с любой, шевелящейся спал,
пугал окрестности членораздельным воем.
Внезапно стал взрослым, выпил и снова впал
в детство, заметив, что взрослым быть очень больно.